Турбулентностью в последние годы экономисты стали называть повышенную колеблемость и неустойчивость экономики. Это не столько кризис, сколько бóльшая, чем обычно, неопределенность и непредсказуемость. В среднем же показатели остаются неплохими, а благосостояние основной массы граждан либо не затрагивается, либо даже растёт.
Например, переход от индустриальной к инновационной экономике в основных развитых странах является ярким примером турбулентности. А что касается развития современной российской экономики? Пока сложно однозначно сказать, являются ли тревожные события в ней проявлением турбулентности или нарастающего кризиса, но задуматься об этом стоит серьезно.
Недавно между Минэкономики и Минфином разгорелся интересный спор. Важно отметить, что с 2013 года мы живём по бюджетному правилу: расходы федерального бюджета не должны превышать доходы более чем на 1% от ВВП, которые считают на основе средних цен на нефть за определённый период. Таким образом, избыток доходов направляется в резервные фонды, которые будут использоваться в более трудные времена для экономики.
Однако Алексей Улюкаев предложил оставлять часть излишков в бюджете, равных оттоку капитала из страны, или увеличивать дефицит бюджета на эту сумму. За январь-февраль отток капитала составил $35 млрд., и за год он может достигнуть $100 млрд. Существует угроза сокращения инвестиций, что напрямую повлияет на рост экономики. Если отток капитала вырастет до $150 млрд., то сокращение ВВП может составить около 1,8%.
Интересно, что на Апрельской конференции в Высшей школе экономики специалисты Мирового банка озвучили прогноз для ВВП России на 2014 год — от 1,2% до -1,8%. Минимальные цифры совпадают с пессимистичным прогнозом Мирового банка. Хотя не все эксперты согласны с этими оценками, в прошлом году их прогнозы выглядели бы совершенно недоступными.
Возможно, у нас, как и в других странах, наблюдается именно турбулентность. В этом случае можно было бы не слишком беспокоиться: мои оценки показывают, что Россию, при нынешней экономической политике и сложившейся институциональной системе, ожидают средние темпы роста на уровне 2% ежегодно на перспективу вплоть до 30 лет. Это, безусловно, неудовлетворительно, поскольку означает, что мы, по сути, застрянем в процессе модернизации, которая требует опережающего развития по сравнению с развитыми странами, которые, скорее всего, будут расти со скоростью 1,5–2% в год.
Исходя из этого, я делал вывод о необходимости изменения экономической политики в сторону либерализации, развития конкуренции и значительного укрепления верховенства права. Однако сейчас мы, похоже, должны рассмотреть более значимые реформы, выходящие за рамки узкой экономической области, с целью повышения деловой активности и доверия бизнеса и общества к государству.
Стоит напомнить, что до 2003 года деловая активность в нашей стране была на довольно высоком уровне, даже несмотря на невысокие цены на нефть. Затем, с ростом цен, который составил 12–15% в год, бизнес-климат стал значительно ухудшаться, и с тех пор не произошло значимых улучшений. Рост нефтяных цен стал настолько мощным стимулом, что хватало лишь распоряжений чиновников, и необходимость в предпринимателях, высказывающих свои претензии, исчезла. Напротив, их следовало отодвинуть, чтобы повысить роль государства.
Такой подход оправдывал себя в «тучные годы» до 2008 года, когда притяжение растущих нефтяных доходов перевешивало опасения бизнеса. Но с 2008 года ситуация изменилась. Преимущества от растущих цен на нефть и доступных зарубежных кредитов исчезли. Драйв, наблюдаемый в 1999–2003 годах, существенно уменьшился, и с тех пор не удалось вернуться к прежним условиям.
В текущих реалиях мы продолжаем искать причины неблагоприятных тенденций в экономике. Моё понимание этих причин изложено выше, и я считаю, что без серьёзных правовых и политических изменений, без открытой публичной дискуссии об их содержании, нам не удастся добиться успеха.
